ЗАВТРА БЫЛА ВОЙНА: В ГЕННОЙ ПАМЯТИ КАЖДОГО БЕЛОРУСА 22 ИЮНЯ НАВСЕГДА ОСТАНЕТСЯ ДАТОЙ БЕДЫ

Очевидцев того черного дня все меньше. Но мирные годы не стерли из их памяти даже самые мелкие детали нагрянувшей катастрофы. А еще все они, и бывшие детьми, и взрослые, помнят навязчивое ощущение предчувствия войны, которое советские власти тщетно пытались усыпить. Память об этом предательстве родного правительства дает себя знать даже их детям и внукам... Ростислав ЯНКОВСКИЙ, одиннадцатилетний мальчик, ставший потом актером: -- Я провел первый день войны на подмосковной даче, которую мои родители сняли на все лето. Известие о войне вызвало у меня, одиннадцатилетнего мальчишки, лишь настороженный интерес. Я, как обычно, отправился с соседскими ребятами играть в лапту. Вокруг было спокойствие и зеленый лес. Правда, продолжалось это недолго. Отец - заместитель начальника строительства медеплавильного комбината в Джезказгане на следующий же день с нами отправился к месту работы. Был поезд, пирожки и разговоры, что немцы напали вероломно и мы очень скоро победим. Артур ВОЛЬСКИЙ, поэт, которому в 1941 было 17 лет: -- Я, как и Василь Быков, учился в Витебском художественном училище. Мы сдали экзамены и пошли гулять в парк на Успенскую горку. Неожиданно ТАСС объявил об активном распространении слухов о том, что на наших западных рубежах группируются немецкие войска, но это неправда, и наша дружба с немцами становится все крепче. Так успокаивали людей, которые понимали, что опровержение никогда не возникает беспочвенно. А накануне я получил письмо от отца. Он, прошедший гражданскую войну и хорошо разбирающийся в политике и военных делах, настоятельно советовал мне срочно вернуться домой. За два дня до начала войны я оказался в Минске. Отца дома не было. Я отправился в Марьину Горку в писательский дом отдыха к маме и младшему брату. В поезде все разговоры крутились вокруг войны. Тогда уже я понял, что начало войны не было для нашего командования неожиданным. Когда объявили о начале войны, среди отдыхающих - писательских жен и детей, - как назло, не оказалось ни одного взрослого мужчины, кроме польского писателя Дегаля, сбежавшего из Варшавы от немцев. Леля "Бровчиха", жена Петруся Бровки, набрала телефон ЦК партии, и товарищ Горбунов успокоил: "Не волнуйтесь, наши уже под Кенигсбергом!" Все успокоились и пошли на речку ловить рыбу. А потом откуда-то появился немецкий самолет, расстрелявший солдат, шедших по дороге. Ночью мы с Майей Климкович пошли охранять родителей и детей с мелкокалиберной винтовкой. Мы уселись на скамеечку, прижались друг к дружке, и вдруг защелкал соловей. Так красиво! А вдалеке слышались крики, кто-то кого-то ловил, кого-то убивали... А утром - поток беженцев. Помню странную картину - красную пожарную машину с водруженным наверх шкафом и фикусом... Через некоторое время люди шли, держа под мышкой уже не тяжелый чемодан, а буханку хлеба. Бежали и мы. Перед самым отъездом встретили черных от пыли, усталости и страха отцов - Вольского, Крапиву, Бровку. Они пришли из Минска пешком... Мария ОСИПОВА, организатор подготовки уничтожения генерального комиссара Беларуси гауляйтера В.Кубе, а до войны просто работник Верховного суда и мать двоих детей: -- В субботу утром я замочила белье, чтобы вечером, вернувшись с работы, затеять стирку. В воскресенье, 22 июня, около десяти утра вышла во двор, чтобы развесить белье. Там услышала голос Молотова: "Дорогие братья и сестры! Фашистская Германия напала на нашу советскую Родину..." Мы, женщины, сразу стали плакать всем двенадцатиквартирным деревянным домом по Кузнечному переулку, где сейчас построен Дворец железнодорожников. А мужики полетели в военкомат. Потом руководство врало, что бросилось нас организовывать на борьбу с врагом. Неправда! Оно первым удрало на машинах. А мы остались и стали искать друг друга. И думать, как дальше жить. Когда через два дня после начала войны я зашла в общежитие на Заславской улице, студенты бросились ко мне, крича кто "товарищ Осипова!", кто "Мария!", кто "Мария Борисовна!". Общим для всех был только вопрос: "Что делать?" Во время учебы в юридическом институте я была секретарем партийной организации, но в тот момент и сама ничего не знала. Но они постановили: "Будете руководителем!" Тут же придумали мне кличку "Черная", по которой меня потом и гестапо искало. Я очень боялась, что никто меня слушаться не будет... Иван МИСКО, хуторской мальчишка, вылепивший потом из глины скульптуру не одного из видных военных и политических деятелей: -- Я помню воинские колонны, которые двигались в сторону Гродно перед самой войной. А ее начало ассоциируется с туманом, стрельбой и аистами в небе. Птицы не могли сесть. Мне их так жалко было. А кто стрелял, не знаю. Но погибших потом в лесу находили очень много. В первое время их никто не хоронил. Еще в самом начале столкнулись неподалеку от нашего дома два поезда: товарный из Гродно с боеприпасами и пассажирский. Снарядов после этого крушения хватило потом на всю войну. Сколько пацанвы из-за них погибло! Наше любимое слово тогда было "бабахнуть". После бабаханья иногда все оставались живы и целы, иногда нет. Многие мои друзья детства до сих пор ходят с порохом в груди. Сейчас страшно вспомнить, как мы с другом Мишкой решили посмотреть, как пуля идет по стволу найденной нами винтовки. Я думал, что кружится он долго. "Только, - говорю Мишке, - предупреди, когда нажмешь, чтобы я успел голову от ствола убрать!" Потом досадовал, что он выстрелил, а я не успел посмотреть. Мы были детьми: видели войну и ничего не понимали. (Когда я читаю о подвиге пионерки Зины Портновой, не верю. Просто нужен был в начале войны герой.) Нас загоняли в школу. Никто как-то сейчас не упоминает, что на оккупированных территориях дети получали образование. И мы радовались, когда в одно прекрасное утро оказывалось, что партизаны выбили в ней окна. Ведь потом несколько дней в школе ночевал карательный отряд и не надо было учиться. Мы учились по старым русским и белорусским учебникам, из которых вырвали страницы с портретами Ленина и Сталина. А те, кто пошел в первый класс, получили новые книги - на латинском языке. Мой дед в первую мировую войну три года прожил в немецком плену. Он знал язык. Это спасало не только нас, но и жителей окрестных хуторов. Стефания СТАНЮТА, актриса тогда и сейчас: -- Война застала нас в Одессе на гастролях. Мы как раз выступали с шефским спектаклем "Хто смяецца апошнiм" перед воинами армии и флота. Первая картина прошла под выкрики: "Сержант такой-то, на выход!" В антракте прибегает за кулисы наш электрик. Белые губы. "Только что слышал по радио, война началась!" Вторую картину мы доиграли. Зал очень поредел. Все засобирались домой, хоть пешком. У меня в Минске остались сын, отец. Но мы долго еще играли в Одессе. Как раз перед войной я прошла курсы ПВХО и была начальником группы самозащиты. Мы по очереди дежурили на крыше театра. Во время тревоги прерывали спектакль и все вместе - публика и актеры - прятались под сценой. Нам казалось, что это самое безопасное место. И это был самый тесный за всю мою жизнь контакт со зрителями. А после отбоя начинали спектакль с той реплики, на которой прервались. Потом, уже в Новосибирске, я вела в госпитале театральный кружок с выздоравливающими бойцами, которые вот-вот отправятся в бой...

Наталья НИКОЛАЙЧИК, Марьяна ДУНЦЕВА, `Имя`