ОБРЕЧЕННЫЙ ЭСКАДРОН: В 1942 ГОДУ ОНИ МЕЧТАЛИ СОЗДАТЬ НАЦИОНАЛЬНЫЕ БЕЛОРУССКИЕ ВОЙСКА

Если в названии этого материала кому-то и почудится запах пороха гражданской войны, это не будет ошибкой. `Великая Отечественная война советского народа против фашистских захватчиков` на территории Западной Беларуси - бывших `Крестах Усходних` - носила во многом характер войны гражданской. Противоречия этой кровавой эпохи, следы которой протянулись на многие десятилетия, обернулись изломанными судьбами десятков тысяч людей. Безымянные могилы одних сравнялись с землей в вечной мерзлоте страны под названием ГУЛАГ; места вечного успокоения других участников тех событий разбросаны по всему миру - от Канады до Аргентины, от Австралии до Западной Германии. Когда умирали их матери, ославленные на своей Родине как матери пособников фашистов, бывшие "коллаборанты" или погибали в лагерях, или питались скудным эмигрантским хлебом, по-прежнему веря в свое предназначение, отстаивая перед послевоенным западным миром право на свободу навсегда потерянной для них Родины. Родины, за которую они сражались и были побеждены. Вторая мировая война до самых корней сотрясла уклад жизни белорусского народа, оказавшегося между двумя нечеловеческими режимами, народа, для которого война началась в 1939, а не в 1941 году. Сменившая польскую оккупацию оккупация большевистская, отступившая вскоре перед махиной оккупации немецкой, не успела сделать "советскими" здешних людей. Накануне вторжения гитлеровцев газета "Белорусский фронт", издаваемая ксендзом Винцентом Годлевским, сообщала о настроениях масс: "При первой же возможности люди бросились бы с объятиями к каждому, кто искренне или неискренне бы пообещал лучшую долю, а при известном примитивизме нашей деревни влияние могут оказать и коммунисты, и фашисты, и монархисты". Более того, примиренческие отношения СССР с Рейхом накануне войны привели к тому, что антигитлеровской пропаганды не велось вообще, население не имело представления о зверствах Вермахта, оно психологически нейтрально встретило фашистскую оккупацию, основывая свои взгляды лишь на личном опыте, в том числе и на впечатлениях от неприглядной советской действительности. И в 1941, и в последующие годы поступками населения руководила одна идея - выжить. На Нюрнбергском процессе шеф Главного ведомства СС, а с лета 1943 года фактический руководитель восточной политики Рейха Готлиб Бергер говорил о том, что Беларусь - это "земля, где, к сожалению, нельзя было понять, где была правда, а где - фикция". Ему вторит американский историк, исследователь фашистского геноцида в СССР Джералд Райтлингер, утверждающий, что в Беларуси с приходом солдат Вермахта была развязана гражданская война, и на переживающей очередную оккупацию территории воцарился "закон джунглей". Тот факт, что большая часть Беларуси оказалась под управлением гражданской администрации, возглавляемой Вильгельмом Кубе, на первых порах сыграл свою роль в завоевании симпатий населения. Крестьяне использовали приход немцев для роспуска колхозов, интеллигенция, преимущественно педагогические кадры, - для воспитания целого поколения юных белорусов, в полной мере осознающих свою национальную принадлежность. В этом им способствовал акт от 10 сентября 1941 года об обязательном посещении школ детьми от 7 до 14 лет, первый гражданский акт, подписанный В.Кубе в качестве наместника в Белорутении. Учителя, большинстве своем выпускники Виленской гимназии, ухватились за эту инициативу с единственной целью: учить. "Войной не оправдать невежество, жизнь молодых не должна проходить в потемках," - также настроения бродили тогда в среде малочисленной еще белорусской интеллигенции. Поддержало ее и большинство российских учителей, приехавших в Западную Беларусь в 1939 году и не успевших эвакуироваться. Новогрудчина стала одним из тех мест, где школьное дело практически сразу пошло в гору. Удалось уговорить власти открыть школы в Любче, в самом Новогрудке. Частично проблему кадров решили шестимесячные учительские курсы, одновременно были открыты прогимназия и учительская семинария. Организаторами школ выступили известные учителя - Петр Скрабец, братья Плескачи, Александр Орса и его жена Наталья. Вскоре после начала войны к ним присоединился бывший офицер польской армии Борис Рогуля. Он-то и создаст знаменитый конный эскадрон, о котором с душевным трепетом по сей день вспоминают уцелевшие в жерновах репрессий бывшие его бойцы и просто свидетели тех событий. "Главное, чего хотел Рогуля, - взять оружие, а там уже смотреть по обстоятельствам, что с ним делать", - вспоминает бывший учитель военной поры Михаил Кожич, освобождавший позже Европу, но тоже не избежавший ГУЛАГа. (В 1989 году он встретился в Торонто с бывшим своим наставником Борисом Рогулей, ныне прославленным врачом, профессором одного из престижнейших канадских университетов). Из-за разного к этому отношения у Александра Орсы были споры с Рогулей. "Не трогайте молодежь", - настаивал Орса, а Рогуля возражал: "А кто же будет защищать деревню?" Защищаться между тем было необходимо. Равно лютовали, по воспоминаниям другого "эскадроновца", Евгения Усюкевича, и немецкие каратели, и литовцы-полицаи, и "лесные бандиты", и забредавшие на Беларусь казацкие рейды. От партизан защищаться приходилось в той же степени, что и от немцев, поскольку те не брезговали ни грабежом, ни зачастую бессмысленными "карательными акциями". Михаил Кожич рассказывает, что с самого начала его преподавательской работы в родной деревне Полберег партизаны частенько наведывались в школу, заходили на уроки - следили, нет ли немецкой пропаганды. Ее не было, как не было, впрочем, и пропаганды большевистской. "Неизвестно, что будет дальше, как повернется война, а нам в любом случае не надо ни немцев, ни Советов, и детей в политику путать не надо", - наставляли Кожича пожилые учителя. Сожгли школу партизаны только в 1944 году, правда, учителя не тронули, а лишь мрачно пошутили на прощание: "Тебя с собой не зовем, ты водки не пьешь, ступай себе в город, только за оружие не берись". Нечто подобное рассказывает и о Борисе Рогуле Евгений Усюкевич: "Уже будучи одновременно преподавателем гимназии и командиром конного эскадрона, он не был против, если кто-то из наших уходил в партизаны, говорил - что ж, бери оружие и иди, только воюй за Беларусь. Но дома не сиди, потому что придут и убьют хоть немцы, хоть партизаны". Выражение "кровь - не вода, а Бог - не теля" полностью утрачивает свой смысл тогда, когда линия фронта проходит не только между окопами войск враждующих держав, но и между околицами деревень, между отцом и сыном, когда кровавый разлом раздирает сердце человека. И тогда мирное "кем быть?" превращается в растерянное "с кем быть?" Беларусь, БССР, Белорутения. Какое будущее уготовила судьба этой земле, в те годы не знал никто. И каждый воевал - ведь во время войны сражаются не только оружием, но и хлебом, и словом - за то будущее, в которое искренне, всей душой верят. Основной контингент конного эскадрона составили студенты учительской семинарии. Большей частью он был нужен для уравновешивания сил, для защиты близлежащих деревень от свирепствующих "зондеркоманд" и набегов из леса. Выдавшие отряду какое-то количество оружия немцы хотя и не слишком считались с его руководством, все же видели в эскадроне некую гарантию от партизанских вылазок, хотя в действительности стычки с партизанами случались у "рогулевцев" крайне редко. Происходили они обычно, когда совершающий в послеучебное время патрульные экспедиции эскадрон слишком отдалялся от Новогрудка. На открытое столкновение партизаны не шли, обычно ограничивались обстрелами отряда с немедленным отступлением. Зато по деревням вели жесткую пропаганду, под страхом смерти запрещая молодым парням идти в "рогулевцы". Но молодежь в эскадрон шла, не в последнюю очередь благодаря обаянию и авторитету самого Бориса Рогули, любимца всей учительской семинарии, преподавателя гимнастики и немецкого языка. "Подобного ему столь обаятельного молодого человека я больше не встречал, - вспоминает еще один тогдашний студент учительской семинарии, Константин Романович. - Все юноши семинарии ему старались подражать, для всех он был кумиром, каждое сказанное им слово мы встречали куда с большим доверием, чем пропаганду из леса или немецкие прокламации. Им восхищались все, кто тогда его знал. Блестящий молодой офицер, он был неистовым патриотом Беларуси, и мы, подростки, шли за ним, готовые воевать за Беларусь. Я не пошел за ним лишь однажды, когда в 1944 году, уже перед самым приходом Красной Армии, Борис Рогуля, вернувшись с Виленщины (как я полагаю, за тем, чтобы проститься с Новогрудком и забрать свою невесту, нашу студентку Люду Гутар), построил нас на Замковой горе, где когда-то мы давали присягу, и предложил: кто остается с ним - уходим на Запад с немецкими частями, остальные могут идти к родителям. Он предупреждал - от Советов вряд ли мы дождемся добра. Я тогда посмотрел вокруг и понял, что никуда с родной Новогрудчины мне не уйти..." (К.Романович дважды прошел адовы круги сталинских лагерей, как и другой его земляк, поэт из Новогрудка Самсон Перлович, тоже бывший "эскадроновец"). Сам Борис Рогуля, уроженец Любчанского района, племянник известного в те времена общественного деятеля, депутата Польского Сейма, в первые дни после вторжения гитлеровцев в Польшу оказался в плену, бежал и снова оказался в тюрьме, на этот раз в советской, в печально известной "американке" по подозрению в шпионаже. С приближением немцев к Минску НКВД устроило "чистку" тюрьмы, отправляя "политических" на расстрел, "бытовиков" - в эвакуацию. Рогуле удалось сойти за "бытовика" и снова бежать, воспользовавшись случаем - конвоируемый грузовик с заключенными попал под немецкую бомбежку, и в наступившей сумятице части "бытовиков" удалось под пулями скрыться в ближайшем лесу. С открывшимся туберкулезом бывший офицер добрался до Любчи, а вскоре, подлечившись, начал работу по подготовке молодых белорусских кадров... Особо мощную закваску белорусскости получили воспитанники семинарии в летнем лагере 1943, торжественно открытом Рогулей при поддержке местной администрации. Разучили к этому дню множество только что написанных белорусских песен (годы спустя они зазвучат в репертуаре Данчика), подняли бело-красно-белый флаг, и поднимали его ежедневно, маршем отправляясь по улицам Новогрудка на всевозможные строительные работы. И лагерь, и эскадрон дали подросткам уроки веры в свою землю, которых им хватит на всю оставшуюся жизнь, даже когда эта земля не сможет защищать своих сыновей. Далеко не все тогдашние белорусские активисты и представители администрации разделяли позиции Рогули в вопросах будущности Беларуси. Иных, к примеру, лидера Союза Белорусской Молодежи Михаила Ганько, раздражали взгляды Рогули и прочих "незалежников", не признававших необходимость немецкого участия в обустройстве белорусской внутренней инфраструктуры, армии и т.д. Бывший семинарист Александр Ракович, встречавшийся с Ганько на курсах для активистов в Альбертине, вспоминает, что речи последнего шли часто дальше того, что внушали на занятиях подросткам Рогуля и другие учителя, призывали "жалеть немецкую кровь". Спросив однажды у семинариста Раковича, как тот смотрит на будущее Беларуси, и услышав в ответ "через призму белорусской идеи", остался недоволен: "Это все вам ваш Рогуля вкладывает, вот Украина тоже хотела независимости, а в результате уже почти занята вся Красной Армией". В 1943 году президент Белорусской Центральной Рады Р.Островский объявил локальную мобилизацию в Белорусскую Крайовую Оборону. Результаты ее (очень скоро численность призывников достигла 50 тысяч человек) показали - не желая вновь оказаться под большевистской пятой, часть крестьян готова пойти под национальные лозунги и даже в определенной степени поспособствовать терпящим поражение немцам. Но сами гитлеровцы так и не решились снабдить БКО оружием, бросив вскоре сформированные батальоны на произвол судьбы. В составе БКО оказался и новогрудский конный эскадрон. Но принять участие в каких-либо боевых действиях он не успел: немцы объявили о роспуске БКО, и часть "эскадроновцев" вместе с другими отступавшими осколками БКО потянулась на Запад. Судьба многих бывших бойцов эскадрона сложилась трагично - они погибли под бомбежками, не достигнув пределов Германии. Оказавшись в Берлине, Борис Рогуля в чине майора какое-то время выполнял функцию связного между 30-й дивизией Зиглинга, куда включили часть отступившей БКО, и Белорусской Центральной Радой, но на него практически не обращали внимания, а излишняя самостоятельность могла привести к трагическому концу, - повторению судьбы другого белорусского патриота, капитана БКО Виталия Микулы, убитого немцами в Дахау. Позже, когда быстрое наступление Красной Армии вынудило лидеров БЦР начать подготовку к деятельности в эмиграции и в Раде развернулась кулуарная борьба, Борис Рогуля и Вячеслав Родько встали в центр партии "незалежников", имеющей широкий актив вне БЦР и готовящейся сделать ставку на "заброс" в Беларусь людей, способных консолидировать там остатки БКО. Жива была надежда на то, что, одержав победу над фашизмом, союзники объявят войну большевизму. Как показало время, планы эти оказались нежизнеспособными, и год спустя Борису Рогуле пришлось направить свои организаторские способности на помощь в послевоенном обустройстве эмигрировавшей белорусской молодежи. В Берлине же солдат-белорусов немецкое командование поначалу разбросало по различным воинским частям, но поскольку нежелание бойцов БКО воевать под немецким руководством было очевидно, в 1944-45 годах командование Ф.Кушеля, вместе с ведомой генералом Мальцевым частью Русской Освободительной Армии, сдались союзникам, по предварительному договору с американцами, в горах Шварцвальд. Большинство военнопленных это не спасло о ГУЛАГа: не желая обострять отношения с СССР, союзники сначала в зверских условиях содержали сдавшихся в плен, а затем в одно прекрасное утро в лагере появились НКВДисты с собаками. Бежать на Запад удалось немногим, некоторые покончили с собой прямо в лагере со словами "Жыве Беларусь!" Единственно возможный способ спастись - записаться поляком по национальности и остаться на какое-то время в американской оккупационной зоне - люди, отдавшие душу Беларуси, использовать не стали. Для союзников же понятия "белорус" на тот момент не существовало... У нас принято говорить о так называемых волнах эмиграции. Первая - послереволюционная, вторая - послевоенная, третья, которая Беларусь почти не затронула, - диссидентская. "Девятый вал" белорусской эмиграции пришелся на 1945 год, год, в котором одни патриоты Беларуси восстанавливали разрушенное войной, а другие, унося с собой щепотки родной земли, отплывали в далекие страны, названия которых раньше слышали только на уроках географии. И неизвестно, кто из них - подлинные патриоты: старики с орденскими планками, шагающие каждый год по главному проспекту белорусской столицы, или фермеры, адвокаты, профессора, в паспортах которых нет "пятой графы", но которые, в отличие от многих жителей Беларуси, знают свое имя? Время все расставляет на свои места. И если мы хотим видеть полную и беспристрастную картину нашей истории, мы должны руководствоваться не только фактами, которые любая из сторон может подать тенденциозно, но и анализом этих фактов с точки зрения прошлого, настоящего и, разумеется, будущего... ----------------------------- ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА -----------------------------

Тина КЛЫКОВСКАЯ, `Имя`