Имя  /№165 от 20.08.1998/

ПОЛИЦАЙ И ПАРТИЗАНКА: НЕЗАДОЛГО ДО ВОЙНЫ ОНИ ДАЛИ ДРУГ ДРУГУ КЛЯТВУ ВЕРНОСТИ - И НЕ НАРУШИЛИ ЕЕ. И ХОТЯ ЗА 55 БЕСКОНЕЧНЫХ ЛЕТ РАЗЛУКИ ХОЛМИК НА МОГИЛЕ ЖЕНИХА УСПЕЛ СРАВНЯТЬСЯ С ЗЕМЛЕЙ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПО ЖЕСТОКОСТИ ВОЙНА ПРОИГРАЛА В СХВАТКЕ С ЧЕЛОВЕЧЕ

В минувшем месяце на территории Куриловичского сельсовета Мостовского района было найдено самое большое среди обнаруженных в последнее время братское захоронение воинов Красной Армии времен Великой Отечественной войны. В общей могиле 64 бойцов вместе с касками, часами, нагрудными значками, ножами и бритвой были найдены 17 посмертных медальонов. Восемь погибших воинов перестали быть безымянными, потому что клочки истлевшей бумаги сохранили их фамилии. И это - самые ценные реликвии, потому что они продлевают век человеческой памяти. А по соседству, всего в нескольких километрах, у деревни Моньковичи те же поисковики обнаружили останки 40 жертв минувшей войны. Это евреи, одни из которых всю жизнь прожили в процветавшем "за польскiм часам" местечке Деречин, другие, пытавшиеся убежать от войны из соседней Польши, были застигнуты здесь немцами. Кого-то из них расстреляли прямо у гетто, расположенного неподалеку от костела. Другие за несколько недель до дня своей гибели ходили за пятнадцать километров от Деречина на окраину леса, как на работу, - копали яму. Ослабевших расстреливали, не церемонясь, прямо по дороге. В то утро их привезли на машине. Поставили в ряд и расстреляли. Землей присыпали только головы. Так они и лежали, пока староста из местных жителей не собрал односельчан, чтобы предать тела земле. А вокруг могилы еще долгое время валялись аккуратно завернутые в белые тряпицы куски хлеба, скудно намазанного маслом. За несколько дней, прошедших после гибели тех, кто рассчитывал им подкрепиться, если дорога окажется дальней, хлеб не зачерствел... Кажется невероятным, но сегодня легче представить себе, во что облачались, собираясь в свой последний путь, люди, чем востановить их лица и имена. Ткань, кожа и резиновые подметки прекрасно сохранились. А в каблучке одной дамской туфельки, как свидетельствуют сумевшие разглядеть блеск "богатства" через широкие спины бойцов спецроты любопытствующие местные жители, нашли золото: "Много. Не одну сотню граммов". Если даже это и правда, то уцелевшая драгоценность вне зависимости от ее денежного выражения есть самая никчемная находка. Ведь она ничего не может рассказать потомкам о судьбе своего бывшего владельца. Кроме того, что он надеялся выжить. Вещи не подсказали ни одной фамилии. Оно и понятно, мирные жители - не солдаты. Невинные заложники той войны не собирались воевать и потому не готовили загодя посмертных медальонов. Они просто хотели жить. Впрочем, безымянным последнее пристанище загубленных евреев не было никогда. Их всех - и старых, и малых, и мужчин, и женщин - объединило одно имя, ставшее почти нарицательным: Жидовская яма. О ней в окрестных деревнях знают три поколения. И все же за пятьдесят с лишним послевоенных лет, во время которых активные поиски погибших вели не только официальные структуры на государственном уровне, но и многочисленные отряды красных следопытов, очередь до этого буквально начиненного безымянными могилами кусочка земли дошла только теперь. Когда живых свидетелей разыгравшейся в то утро трагедии можно пересчитать по пальцам. В их памяти остались некоторые имена: до войны и в самом ее начале деречинские евреи обшивали местное население, пекли для него хлеб, лечили. Местные жители знали кое-кого из погибших живыми. Но это нисколько не помешало им после войны превратить братскую могилу в пастбище для скота. А еще на Жидовскую яму ходили собирать грибы. И возвращались с полными кошелками. СОНЮ СПАСЛО НЕ ЧУДО Соня Шилькович избежала участи своих родителей, родственников и знакомых. Она не попала в Жидовскую яму и не погибла в день массового расстрела у костела. В таких случаях принято говорить: чудом уцелела. Но Соню спасло не чудо, а полицай Владимир Залевский. До войны они вместе учились в польской гимназии. Вместе занимались акробатикой. Вместе дали клятву оставаться верными друг другу до конца. Они просто любили друг друга той самой первой любовью, которая даже если и проходит, то никогда не забывается. Они собирались пожениться. Мог ли после всего этого Володя оставить в беде Соню, боясь запятнать себя? Мог ли думать о своей жизни, если любимой грозила смерть? Когда в Деречине было принято решение расстреливать не только рядовых евреев, но и специалистов, в которых нуждались и сами немцы - терапевта, стоматолога, портного, - Володя был в командировке и поспешил вернуться. Хотя по должности он состоял в управе писарем, но оружие полагалось носить всем, кто служил в полиции. Он напросился охранять обреченных на гибель. Когда их выводили, прикрыл Соню собственной шинелью. Ночью вывез ее на велосипеде из Деречина в дом своих родителей, в лесную деревеньку Родишки. А через несколько дней переправил ее к партизанам. Потом, отправляясь на задания, она часто заходила в его дом. Соня переодевалась старушкой и была партизанской связной - глядя в ее голубые глаза, ни один немец не догадался бы, что видит перед собой еврейку. Если идти пешком было далеко, отец Володи запрягал коня и возил Соню в Зельву. Иногда ее сопровождал юный пастушок - младший брат Володи. Бывало, скрывалась у Володи по несколько недель. Завидев на улице немцев, пряталась в старый необъятных размеров шкаф или на чердак. А когда опасность отступала, они опять были вместе - полицай и партизанка. Соня не замечала ненавистной формы на плечах у Володи совсем не в благодарность за собственное спасение. Она его любила. И любовь та не была слепой. Соня знала, что на подлость, измену и предательство Володя не способен. Владимир Залевский, как, наверное, многие из тех, кто служил у немцев, был заложником войны, которую у нас принято называть Великой Отечественной. Хотя была она одновременно для белорусов и гражданской. Потому что по разные стороны необъявленного фронта на оккупированной территории брат-полицай сражался с братом-партизаном, отец-староста становился врагом сына-красноармейца. Немцы вели не только огнестрельные бои. Они, как тонкие психологи, просчитав все до мельчайших подробностей, создали такие невыносимые условия жизни для белорусов. Именно для того, чтобы еще больше разобщить и расколоть народ, они назначали старост из местных жителей и полицию набирали по этому же принципу. Володя Залевский стал полицаем вопреки собственной воле. Его выбрало общее собрание односельчан. Нелегко было делегировать на службу двух парней из деревни. Тогда решили тянуть бумажки с фамилиями из шапки. Жребий выпал Владимиру и Стефану Залевским. Не родственникам - однофамильцам. Провожая на службу Володю, всегда сдержанный и властный отец не скрывал слез - понимал, что везет на верную погибель. Предавал ли Родину юноша, который давал указание младшему брату Косте собирать валявшееся в лесу оружие и переправлять его в лес к партизанам? Костя же помогал доставлять добытые отцом продукты питания, медикаменты, был партизанским проводником. В правдивости показаний свидетелей об этих фактах жизни семьи полицая уже после войны убедились самые компетентные органы в нашей стране. И даже выдали Константину и Александру Залевским соответствующие документы. Мог ли нанести родной деревне и односельчанам вред сын Александра Залевского, который еще в первые дни войны, увидев, как толстый немец на серой кобыле едва не топтал копытами пленного щуплого воина Красной Армии, не побоялся крикнуть на всю улицу: "Русские, не падайте духом, Россия никогда не была побеждена!" Он рисковал оказаться поднятым на штыки. Хорошо, что среди немцев не было ни одного, понимавшего русский язык. К сожалению, ничего этого не знал (или не пожелал знать) адъютант легендарного командира партизанской бригады "Победа" Павла Булака, чей костюм до сих пор висит в местном краеведческом музее. Во всеобщей неразберихе правая рука руководителя не знала, что творит левая. Это адъютант приказал устроить засаду на Володю и Стефана в тот самый день в сорок третьем году, когда, оторвавшись от полицейской колонны, они (в который уже раз) должны были выйти на связь с партизанами. Через неделю Стефан намеревался перейти в партизанский отряд, а Володя должен был оставаться на службе в полиции еще какое-то время. По дороге забежали во двор к Володиной крестной. Здесь его и убили. Та липа, на которой устроили засаду, до сих пор сбрасывает каждую осень листву, словно бы в память о нем, а холмик на Володиной могиле на кладбище в Деречине давно сравнялся с землей. Брат Константин Александрович все переживает, что место никак не может отыскать. Когда Володю настигла партизанская пуля, Соня была в лесу. Она узнала о гибели любимого только по ремню, который, сняв с убитого вместе с шинелью, сапогами и оружием, партизаны принесли в отряд. На нем с обратной стороны Володиной рукой были написаны те самые заветные слова, которые влюбленные никогда не произносят вслух, а только полушепотом. Соня потеряла сознание, как в ту ночь массового расстрела евреев, когда Володя вывозил ее из Деречина. Но на этот раз его не было рядом, чтобы добежать до речки и набрать воды. Партизаны приводили в чувство другими методами. Был отдан приказ расстрелять Соню за связь с полицаем. Спасло ее лишь заступничество начальника штаба бригады Федора Велисова. Через некоторое время Соня станет Софьей Львовной Велисовой. Сказать последнее "прости" любимому она не смогла. Слишком много полицаев присутствовало на похоронах. Слишком ревностно отнеслись бы к этому прощанию ее лесные братья по борьбе. Последнюю фотографию, место гибели и могилу Володи она увидит только после войны. И долгие годы, пока муж не увезет ее в другой город, подальше от воспоминаний о первой любви, будет ухаживать за могилой, приносить на нее живые цветы. После гибели Володи семья Залевских вынуждена была скрываться от возможной мести односельчан все у тех же партизан, только в другом отряде. Местное население было настроено агрессивно не только из-за сына-полицая. Ведь, возможно, именно благодаря Владимиру лесная деревня - одна из тех, которые немцы имели обыкновение сжигать, подозревая в небезопасных для них связях с партизанами, - осталась цела и невредима. Местное население недолюбливало Володиного отца, который исключительно за счет своего таланта и трудолюбия стоял на социальной лестнице выше односельчан во все времена. Он был гвардейцем царской армии. Затем пошел за революцией с лозунгом: "За Советы - без коммунистов!" При Польше ему опять хорошо жилось: он был управляющим у русского помещика пана Обручева и заработал для того много денег продажей леса. Обручев вознаградил его лесом на постройку дома, который стоит до сих пор, и большим наделом земли. А еще он брал под защиту тех, кого обижали. Всего этого ему не могли простить и после войны. ОНИ НЕ ЖИЛИ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО Соня и Володя так и не сыграли свадьбу и не родили детей. Жених навсегда остался Володей. Невеста на 55 лет пережила его, побывала на свадьбе у его младшего брата и имела счастье убедиться в том, что маленькая племянница Нина очень напоминает родным и ей самой Володю. Все время помнила о нем, но, судя по всему, не делилась этими мыслями с близкими. Чтобы не огорчать мужа? Чтобы не бередить душу дочери? Неземная любовь иногда тоже становится заложницей войны и разных жизненных обстоятельств. В посление годы Софья Львовна надеялась на встречу с родными. Они засобирались в гости. Но когда выбрались, было уже поздно. 11 мая этого года Софья Львовна умерла. Не поделившись тем, что наболело за долгие годы разлуки с Володей. Так и не увидев взрослую Ниночку (с ее родными Нина Константиновна познакомилась только на сороковой день после смерти Софьи Львовны). Глядя на фотографии совсем юных Сони и Володи, я попыталась представить себе, какое будущее ожидало бы их, если бы чужая рука вытянула из шапки бумажку с другой фамилией, не Володиной. Он в равной степени мог стать талантливым учителем, поэтом и отцом. И дети их обязательно были бы такими же красивыми и голубоглазыми, как Софья Львовна, образованными, как Володя, знавший польский, русский, немецкий, языки и изучавший самостоятельно английский. И еще одно можно утверждать с полной уверенностью: услышав о раскопках Жидовской ямы, они не стали бы обсуждать новость о найденном золоте, а подумали бы прежде всего о загубленных человеческих судьбах. Этому научила бы их мама, не забывавшая о данной клятве всю жизнь. И отец, часто читавший старую, еще прошлого столетия, семейную Библию, на полях которой осталось немало пометок, сделанных его рукой. Из них следует, что в обустройстве человеческого общества Володя был разочарован: сколько ни делай людям добра, они все равно будут сеять зло. Если бы ему был отмерен более долгий срок, он обязательно попытался бы этот мир изменить... На фото: Соня была ослепительно красивой Володя, так и не ставший Владимиром Александровичем. ----------------------------- ЛИЧНОЕ ДЕЛО -----------------------------

Марина ЗАГОРСКАЯ, `Имя`


© 1998-2002 Архив СМИ IREX/ProMedia. All rights reserved.